Бежал Его по ночам и по дням,
Бежал Его под арками годов,
Бежал Его извилистым путям
Своих же снов,
И в пелене солёной от рыданий
Прятался от Него, под смехом беглым.
Спешил по галереям упований,
Скользил — стремглав, налегке —
По титанической круче расселин,
Где ужас зиял,
От этих Сильных Стоп, что шли — всё шли за мной.
Но Размерным бегом,
Неспешным шагом,
Мерной быстротой, величавой сдержанностью
Они били — и Голос бил
Нетерпеливей Стоп:
«Всё предаёт тебя, кто предал Меня».
Я, словно изгой, умолял
У множества пылающих сердец-окон,
Увитых плющом любовных милостей
(Ибо, хоть знал Любовь, что гналась за мной,
Но лютый страх жил во мне:
Вдруг, обретя Его, не обрету я больше ничего, кроме Него?)
Но стоило одной створке распахнуться,
Как порыв Его приближенья захлопывал её.
Страх не знал, как увернуться — а Любовь знала, как догнать.
Я бежал за край земли,
Встревожил золотые врата звёздной пыли,
Стучась о лязгающие прутья их.
Добился, чтоб запели тишиной
И серебристым лепетом бледные причалы луны.
Я говорил Заре: «Вспыхни скорей» — и Вечеру: «Стань быстрей».
Осыпь меня своими юными небесными цветами,
Чтобы укрыть от Этого Страшного Возлюбленного —
Накинь на меня свой зыбкий покров, чтоб Он не увидел!
Я искушал всех Его слуг — но находил
Предательство лишь в их верности,
В их верности Ему — их неверности мне,
В их лживой правде и в их честной лжи.
Я всех проворных заклинал на проворство,
Цеплялся за свистящие гривы ветров.
Но мчались ли они, плавно и быстро,
По длинным саваннам лазури,
Или, Громом ведомые,
Стучали колесницей Его поперёк неба,
Вспененного летящими зарницами у самых копыт —
Страх не знал, как увернуться — а Любовь знала, как догнать.
И всё тем же размеренным бегом,
Неспешным шагом,
Мерной быстротой, величавой сдержанностью
Настигали те Стопы,
А над их топотом — Голос:
«Ничто не укроет тебя, кто не хочет укрыть Меня».
Я больше не искал то, по чему бродил,
В лицах мужчин и дев.
Но всё же в детских глазах
Мерещится что-то, что отвечает мне:
«Они хотя бы — за меня, уж точно за меня!»
Я обернулся к ним с такой тоской,
Но только их юные очи расцвели
Предвестниками ответа —
Их ангел рванул их от меня за волосы.
«Придите ж вы, другие дети, дети Природы —
Поделитесь со мной, — сказал я, — своей нежной близостью.
Дайте мне встретить вас устами к устам,
Дайте мне переплестись с вами ласками,
Пируя
С нашей Госпожой-Матерью в её ветротканном чертоге,
У её лазоревого престола,
Целя, как это свойственно вам, непорочно,
Из чаши,
Что прозрачно плачет на заре».
Так и случилось:
Я стал одним в их нежном содружестве,
Я отодвинул засов Природных тайн.
Я понял все стремительные вести
На своенравном лике неба;
Я понял, как встают облака,
Вспененные диким фырканьем моря;
Всё, что рождается и умирает,
Всходило и никло вместе с ними; я сделал их
Творцами моих настроений — то скорбных, то божественных;
Вместе с ними радовался и терял.
Я тяжелел от вечера,
Когда он зажигал мерцающие свечи
Вокруг дневных отживших святынь.
Я смеялся в глаза утра.
Я торжествовал и печалился с каждой погодой,
Небо и я — мы плакали вместе,
И его сладкие слёзы были солоны от моих, смертных.
Против алого биения его закатного сердца
Я прижимал своё собственное, чтобы оно билось в такт
И делило с ним пылающий жар —
Но это, о это не облегчало моей человеческой боли.
Напрасно мои слёзы мочили серую щёку неба.
Ибо, увы, мы не знаем, что друг другу говорим:
Я и эти вещи; на языке слов говорю я —
Их звук — лишь их движенье; они говорят молчаньем.
Природа, злая мачеха, не утолит моей жажды;
Пусть, если хочет быть мне должна,
Спустит эту лазурную вуаль с груди и явит мне
Сосцы своей нежности —
Но никогда ни одно её молоко
Не благословляло моего пересохшего рта.
Всё ближе, ближе погоня
Неспешным шагом,
Мерной быстротой, величавой сдержанностью,
И мимо этих звучащих Стоп
Спешит Голос всё быстрее:
«Вот, ничто не насытит тебя, кто не насыщает Меня».
Нагой я жду Твоей любви занесённого удара!
Мои доспехи, кусок за куском, Ты срубил с меня,
И поверг меня на колени;
Я совсем беззащитен.
Я спал — так мне казалось, — и проснулся,
И, медленно озираясь, вижу: нагой, раздетый во сне.
В безумной похоти юных сил
Я сотряс столпы часов
И втянул свою жизнь в себя; перепачканный,
Стою я посреди праха насыпанных лет —
Моя истерзанная юность мертва под этой грудой.
Мои дни трещали и ушли в дым,
Вздувались и лопались, как солнечные искры над ручьём.
Да, уже и сновиденье изменяет
Сновидцу, и лютня — лютнисту;
Даже те сплетённые фантазии, в цветущем узоре которых
Я носил землю как безделушку на запястье, —
Сдают; верёвки слишком непрочны,
Чтоб удержать землю, столь отягощённую скорбями.
Ах! Неужели Твоя любовь —
Сорняк, пусть даже сорняк бессмертный,
Что не терпит иных цветов, кроме себя?
Ах! Неужели, —
Бесконечный Художник! —
Ах! Неужели Ты должен обуглить дерево, прежде чем вырезать по нему?
Моя свежесть пролила свой зыбкий дождь в пыль;
И ныне сердце моё — как пробитый родник,
Где застаиваются капли слёз, проливаемых вечно
Из сырых мыслей, что трепещут
На вздыхающих ветвях моего ума.
Так есть — а что будет?
